freedomcry

Эпизод из практики доктора Тиллера. Всего один. Бывают такие идеальные заменители некрологов.

Слабонервные: там мало собственно хирургических ужасов, а вот дальше тяжело. Сами решайте.

В 1993 году в клинику Тиллера привезли 15-летнюю девушку, беременную на позднем сроке. Привезли родители, за полторы тысячи километров – клиник, где делают поздние аборты, по стране мало. Пока они в пути, небольшое отступление.

В Америке вот какая законодательная механика в случае поздних абортов. В 1973 году Верховный суд вынес прецедентный вердикт в деле «Доу против Болтона», по которому аборты в случае жизнеспособности плода разрешались при угрозе здоровью матери. Казалось бы, выражение «угроза здоровью» имеет определенный смысл. По крайней мере – есть такие смыслы, которых оно не имеет. Если грозит смерть, инвалидность, если есть тяжелая хроническая болезнь – это вроде как угроза. Если грозит душевная болезнь – зависит от интерпретации, кто-то возьмет пошире, кто-то поуже. Если женщина боится после родов растолстеть, это вроде как уже не особо угроза здоровью. Если ей кажется, что муж начнет ходить налево, или что свекровь ее будет доставать советами и придирками, это вроде как угрозы, но уже совсем не здоровью. Правильно?

Неправильно. Если когда-нибудь был в хваленом американском правосудии эпизод чистой, незамутненной антиутопичности, то вот, пожалуйста: как они определили «угрозу здоровью».

...the medical judgment may be exercised in the light of all factors - physical, emotional, psychological, familial, and the woman's age - relevant to the well-being of the patient. All these factors may relate to health.

Можно долго хлопать одной рукой, не думая о белой обезьяне, но в голову так и не придет ни одного жизненного обстоятельства, которое не было бы ни физическим, ни эмоциональным, ни психологическим, ни семейным, ни возрастным фактором благосостояния женщины. Слово «здоровье» в вердикте Верховного суда США можно везде заменить на слово «ухряб», и практического смысла он не потеряет. Все перечисленные факторы могут иметь отношение к ухрябу пациента. Ведь всё на свете, как открылось пелевинскому герою, является ухрябом.

С 1973 года не известно ни одного случая, чтобы в аборте на позднем сроке было отказано за недостаточностью оснований. А для оценки этих оснований в штате Канзас нужно мнение одного независимого врача, помимо абортмахера. Тиллера, кстати, судили в марте, обвиняя в том, что «независимый» врач, к которому он много раз обращался – д-р Энн Кристин Ньюхаус – была, в сущности, его подчиненной. Ему грозил год в тюрьме. Присяжные оправдали.

Поэтому неудивительно, что мы ничего не знаем о том, какие проблемы со здоровьем были у той девушки. Возможно, она страдала хроническим 15-летием. Возможно, ее диагнозом были ее родители. Как бы то ни было, известно, что ребенок, от которого ее собирались избавить – девочка – была совершенно здоровой.

Д-р Тиллер сквозь матку сделал нерожденному ребенку два укола хлористого калия. Один пришелся над левой бровью, другой – у основания черепа. Хлористый калий в некоторых штатах США используется для казни смертельной инъекцией.

Затем он отпустил пациентку домой, сказав приходить на следующий день.

На следующий день у нее начались боли в животе, и ее отвезли в больницу, где она должна была родить мертвую девочку.

Девочка родилась живой. Но в таком состоянии, что спасать ее посчитали бесполезным. Ее положили в кроватку умирать.

Она не умерла. Ей пришлось заниматься. Мать, бабушка и дедушка быстро смотались домой, за свои девятьсот миль. Ее удочерила супружеская пара с семью детьми, Билл и Мэри-Кей Брауны. Они назвали ее Сарой. Им сказали, что она проживет не больше восьми недель.

Хлористый калий уничтожил часть ее мозга. Она была слепой. Ей требовалось семнадцать разных лекарств и дыхательный монитор. Страховая компания отказалась покрывать ее лечение.

Билл и Мэри-Кей говорили, что самым трудным для них было все же не это. Труднее всего было терпеть ругань со стороны прочойсеров. После особо неприятного инцидента с каким-то высоконравственным существом, кричавшим, что ребенка преступно было оставлять в живых, им пришлось переехать на ферму.

Сара Браун умерла в пять лет от почечной недостаточности.

При процедуре усыновления суд потребовал представить медкарту биологической матери. Ни одно из ее заболеваний не было наследственным. Все появились от тех двух уколов. Сара Браун стала жертвой аборта примерно на семидесятом месяце. Если бы Верховный суд США не отменил смысл слова «здоровье», сейчас она была бы здоровой девушкой семнадцати лет.

Д-р Джордж Тиллер сделал несколько тысяч абортов на поздних сроках. Кроме этого случая, да одной умершей пациентки в 2005 году, все прошли гладко. Вколотый яд благополучно сжигал изнутри; дырка в черепе, сделанная ножницами, позволяла отсосать мозг младенца раньше, чем голова выйдет из влагалища, после чего по американским законам он считался бы человеком.

Вчера в 10 часов по местному времени, в городе Вичита, штат Канзас, доктор Тиллер стоял у входа в лютеранский костел, выступая привратником на утренней службе. Его жена пела там же в хоре. Доктору Тиллеру было 67 лет, он был знаменитым, состоятельным человеком, всеми уважаемым и хвалимым за помощь женщинам в трудных жизненных ситуациях, достойным места, я цитирую профессора Нью-Йоркского университета Джейкоба Аппеля, «в пантеоне защитников человеческой свободы».

Одна пуля – и от всего этого уже не так страшно. И даже весело.

Источники
http://www.abortiontv.com/Methods/GeorgeTiller.htm
http://www.montfort.org.br/index.php?secao=imprensa&subsecao=mundo&artigo=19980928&lang=eng
http://en.wikipedia.org/wiki/George_Tiller
http://en.wikipedia.org/wiki/Doe_v._Bolton
http://news.bbc.co.uk/2/hi/americas/8076253.stm
http://www.onenewsnow.com/Legal/Default.aspx?id=447880
http://ru.wikipedia.org/wiki/Хлорид_калия

Здесь был я.



Неверующие, кажется, составляли около 2% участников; в абсолютных цифрах – я один там стоял и воровато не крестился. Впрочем, если перефразировать слова выступавшего батюшки о том, что «с Богом нас большинство», то вместе с Марксом нас было несколько тонн.




Всем выдавали пачки листовок, очень хорошо сверстанных и напечатанных.



Я раздал штук двадцать у метро «Выхино», пока не был вежливо выдворен охраной. Кстати, складывал я их собственноручно.

Нет, фофудья фофудьей, а здравое прозвучало. Стоило собраться хотя бы ради того, чтобы кто-то сказал в мегафон, что виноваты больше всех не те, кто делает аборты, а те, кто их защищает. Или что если у вас в подъезде живет абортмахер, можно не делать вид, что это нормально: точно так же, как если бы в подъезде жил маньяк.

В целом ощутил – явственно, наконец – какое-то растерянное джон-коннорство. Светского пролайфа нет, и его, черт возьми, надо быстро придумать. Я просто не понимаю, для кого весь этот молитвенно-бденный молибденовый каркас. Православные – они и так православные, то есть ни в каком особом тимбилдинге, думаю, не нуждаются, а вот прочие видят в этом только междусобойчики не самой популярной из субкультур. Конечно, хер с ними с теми, кто прогрессивен на всю голову, но ведь это такая же субкультура, которая, однако, лучше умеет растворяться и прикидываться ванильным голосом публики. С Богом нас, может быть, большинство, но, простите за вольность, одно дело большинство, а другое – кворум.

Но вот из Перми, где всё сделали немного по-другому, пишут, что прошло офигенно, именно в плане того, как народ воспринял. Подробностей бы, подробностей.

Герман Стерлигов, православный олигарх, отжег в радиоэфире. «Грех на мне, что не убил ни одного врача-абортолога».

Слушать тут (особенно 09:55–10:00), нервическое возбуждение борцов с мракобёсием наблюдать тут.

Что сказать? Сильная религиозность идет пролайферу в плюс и в минус одновременно. В плюс – тем, что мотивирует наезжать на прочойсеров (а по-другому с ними разговаривать нельзя), в минус – тем, что внушает несколько разгильдяйское отношение к логике аргументов, и, естественно, отнимает убедительности перед широкой аудиторией.

Обычно минус оказывается больше плюса, поскольку большинство религиозных пролайферов все равно ведут себя довольно скромно, пытаются взывать к совести и немедленно оказываются в пролете – потому что убедительно взывать к совести получается только у тех, кто вписывается за что-нибудь дурное. Прочойсеры – мастера размазывать сопли «за искалеченных женщин и нежеланных детей», потому что ничего другого им и не остается.

Стерлигов, можно сказать, вышел по нулям или с небольшим плюсом. «Хоть шум поднялся».

А в неубийстве абортмахеров греха нет. Но фраза удачная: в ответ на любое «а что вы сами-то сделали, горазды болтать, усыновляйте отказников» и т.п. надо картинно рвать на себе волосы и каяться, что никого, ну никого не убил, стыд-позор, трусость и малодушие. Не чтобы напугать, а чтоб перестали задавать дурацкие вопросы.

Я – ребенок, не родившийся на свет.
Я – безродная душа по кличке Нет.
Третий пеон – размер традиционно балалаечный («вдоль по улице метелица метет»), но допустим, высокого штиля замысел не требует, внушительной интонации – тоже. Однако уже во второй строке автора пробивает на бардовщину. Даже почти на блатняк, если не считать этой клички Нет, типичной подгитарной бессмыслицы, принимаемой за поэтизм. Хорошо, хорошо, не будем вообще разбирать это как стихи: вопрос остается. С чего бы невинно убитому ребенку называть себя безродным носителем клички? «Ночью я родился под забором, урки окрестили меня Вором» – манера совсем иного лиргероя. Который мало того что успел немало хлебнуть, но и сам насовершал неприглядного. Сравним блейковского «Черного мальчика», который говорит, что он черный, но душа его бела – год был 1789, политкорректности не было, и то, в схожей ситуации беря на себя вольность говорить от имени кого-то (условно) бессловесного, Блейк не скатывает лиргероя в самоуничижение. Он признаёт свою обделенность, да, но при этом воздает себе должное по справедливости. Здесь же анонимный автор заставил убитого ребенка комплексовать.

Я – колючий холодок в душе врача.
Узелок, людьми разрубленный сплеча.
Сплеча? Превращение аборта в хирургическое харакири лично я бы только приветствовал, но там на самом деле все медленно, внимательно, сначала одну ручку отрежем, потом другую... Тем не менее, при замене «узелок живой, разрубленный сплеча» двустишие было бы вполне сносным. А так получается противопоставление узелка людям. Ну здрасте, и тут «комок клеток».

Пусть же будет вам легко, отец и мать,
Жить, как все, и ничего не понимать.
А вот это уже окончательно превращает агитку в прочойсерскую. На представлении, что «аборты делают все», собственно, держится вся проклятая конструкция. У автора явно вкралось тут христианское желание наставлять заблудших, но вместо этого он благополучно дал детоубийцам общественную санкцию. «Ничего не понимать» – тоже мимо кассы. Делающие аборты как раз слишком много «понимают», воображают себя принимающими трудное ответственное решение – потому что «ребенок должен быть желанным», потому что «распоряжаться своим телом», и прочее токсичное словоблудие.

Все равно я вас люблю сильнее всех,
Даже если вы забыли этот грех.
Слив засчитан. Это уже наглость, в конце концов. Не факт, что абортированные дети, когда б могли, не завывали бы по ночам, не пили кровь родителей и не доводили их до самоубийства. Я бы точно не стал никого прощать. И был бы вправе. А «грех» – смешное слово. Все люди «грешны». Не все – убийцы.

Теперь давайте расслабимся и поржем.

Жуткая, подлая реклама. Реклама, бьющая под дых женщину, у которой не было выхода. Реклама, кричащая: ты лжешь, у тебя был выход, ты должна была родить, надо было плюнуть на свои желания, на свое возможное будущее счастье, какая же ты женщина, если могла отказаться от ребенка ради чего бы то ни было, нормальной женщине ребенок не может помешать, а если он помешал бы тебе, ты - зверь, не человек ты, слышишь, не человек, ты, любая, сделавшая хоть один в жизни аборт!

http://www.atheism.ru/library/Orel_1.phtml

Ржачка в том, что стишок ничего этого не содержит. Он совершенно беззубый и всепрощенческий. Просто прочойсеры настолько боятся за свою изящную хрупкую ложь, что срываются даже на такое. И начинают под видом чего-то несусветно возмутительного выкрикивать весьма справедливые обвинения – всё то, что должны были говорить пролайферы, только спокойнее, жестче и хитрее – так, чтобы не дарить никому роскошь обиды на прямой наезд. Но пока умной агитации не придумано, может, лучший метод – просто перепечатывать вот таких вот возмущенных прочойсеров и молча кивать?

Они обижаются, если их называть «сторонниками абортов».

Одинаковые, как говорящие куклы, они всегда включаются, начинают хлопать глазами, разводить руками и талдычить, что они «сторонники права на аборт», и что это важное различие.

Мне представляется человек, с большим достоинством подчеркивающий, что он хотя и против вегетарианства, но еще никогда никому не советовал пообедать котом – поэтому, дескать, нефиг называть его сторонником поедания животных.

Быть «за право на аборт» и быть за аборты – одно и то же.

Простой урок, который можно извлечь из истории: любая умеренная позиция по любому вопросу, связанному с причинением смерти или страданий большому числу людей, в конце концов вдрызг проигрывает. Здесь речь даже не об этической стороне. Чисто в смысле популярности, представленности кем-то – от нее ничего не остается.

То есть: легко представить себе, в соответствующие эпохи, умеренных по вопросам, скажем, о рабском труде или о геноциде в отношении побежденных в войне. (Я специально не трогаю чисто суеверное, вроде человеческих жертвоприношений и сожжения ведьм, чтобы не упрощать.) Это люди неглупые, и их аргументация к «неизбежности зла» была вполне разумной. Без рабов вся экономика полетит, и будет ой как трудно ее перестраивать; к тому же с социализацией отпущенных рабов будут проблемы. Верно? Верно. Из незачищенных побежденных вырастут жаждущие мести, которые либо придут и нас уничтожат, либо будут жить с национальным комплексом вместо того, чтобы оставить о себе доблестную память. Верно? Верно.

Но затем переполняются чаши, гуманность раздраженно торжествует, наступают все те самые последствия – и тут выясняется, что взгляды на то, которое из зол меньшее, удивительно подвержены веяниям моды. Хозяйство в глубоком упадке, из-за вчерашних рабов невозможно выйти на улицу? «Ну и? не порабощать же их обратно, и не плыть же за новыми». Через двадцать лет после прошлой войны границу осаждает новое поколение, решительно настроенное и напрочь растерявшее былой кодекс чести? «Ну и? не истреблять же их было». И в таком климате бывшие умеренные, повторяя ровно те же аргументы, звучат уже как кровожадные маргиналы.

Бывают, конечно, такие стечения исторических обстоятельств, при которых «культура смерти» возвращается. Собственно, и в первый раз она откуда-то взялась; даже если для нас незапамятны времена, с которых существовали рабство и геноцид, не вызывает сомнений, что в еще более незапамятные времена до этого их не было. И что интересно: возникают такие вещи сами собой, а не потому, что их кто-то придумал. То есть зло сначала исподтишка делается повсеместным, а потом выясняется, что все к нему привыкли, и появляются те, кто его рационализирует.

К чему я все это? Ну конечно же.

Аборты станут абсолютной неприемлемостью, поводом плевать свысока в грязную лужу прошлого, в пределах, я думаю, лет пятидесяти. Вслед за чем, вероятно, наступят все те последствия, о которых сегодня предупреждают прочойсеры. Перенаселение в социально проблемных слоях, «несчастные дети», «загубленные жизненные шансы», ну и конечно, нелегалка с энным процентом летальных исходов. Но станет катастрофическим фо-па, убивающим репутацию, предлагать со всем этим справляться, разрешив аборты обратно. И как-нибудь по-другому с этим вполне себе справятся.

Из всех исторических векторов один просматривается, пожалуй, яснее всех, просто-таки виден как длинная черта на спутниковом фото времени: это печальная шеренга идущих нахуй умеренных. «Светлый экстремизм» всегда побеждает, побеждает так тотально, как когда-то и не надеялся. Человек чем дальше, тем больше становится радикальным романтиком. То есть чем дальше, тем больше становится собой. Нынешние прочойсеры – той разновидности, что «не одобряют, но не видят альтернативы» – люди бесспорно неглупые, но застрявшие в настоящем и поэтому лишенные некоего чувства пропорции. Каждому из них стоит задуматься, стал ли бы он предлагать «репродуктивную свободу» обществу, в котором ее нет и чьей спонтанной реакцией было бы отшатнуться в чисто гуманистическом (не религиозном, не традиционалистском) ужасе.

Есть еще те, конечно, для кого та или иная человекорубка не «неизбежное зло», а даже и вовсе не зло. Крепкие хозяйственники-рабовладельцы, для которых «словословящий скот» как-то подпадает под священные чувства к земле и дому; бравый вояка, который нахмурится, посмотрит в небо и отдаст приказ перерезать всю деревню; суровые торквемады, для которых пытки и костры осеняются благодатью преклонения перед Господом; ну или, в нашем случае, те, для кого убийство ребенка – одно из священных, неприкосновенных прав женщины.

С такими людьми история не столь милосердна, чтобы просто послать на три буквы. На них она оттягивается по полной.

Во Флориде маленький переполох. При аборте на 23-й неделе ребенок выжил и дышал; расторопная ассистентка засунула его в пластиковый пакет и выкинула в мусорку, где он и того. Мамочка это видела и теперь валяется вся в посттравматическом синдроме, абортмахер подделал записи, аноним сообщил в полицию, у абортмахера отняли лицензию.

Для меня ничего шокирующего здесь нет. Каждый аборт – это убийство ребенка, и детали не имеют никакого значения вообще. Тут процедурка вышла даже гуманнее обычного.

Все трогательное прочойсерское скотство в том, что вот тут публика взяла и зашевелилась, засомневалась, сказала «ай-яй-яй, это уже перебор». Их беспокоит только то, чтоб все прилично выглядело. Прочойсер – тот тип обывателя, у которого под носом можно устраивать геноцид, и он не моргнет, если только все будет чинно обставлено, красиво названо и исполнено где-то за кадром. Но если кто-то, допустим, попытается выбежать из стройной шеренги смертников и на глазах у прохожих получит пулю в спину, тут прохожим, конечно же, станет не по себе, они сделают взволнованные лица и скажут, что хотя всецело поддерживают политику вождя по окончательному решению детского вопроса, но отдельные эксцессы заставляют, и т.д.

Тьфу.

Такие комменты меня не перестают бесить. Ко всему привык, к этому – все никак.

Мне кажется, это все бестолковая фигня.
Каждый человек вправе решать, обзаводиться ему потомством - или нет.
Не надо вести бессмысленные разглагольства о душе.
Идите лучше старикам помогать в богадельни,
хотя какая - то польза будет.

Противно вот это начальственное посылание заняться лучше чем-то полезным. Чаще всего – «помогать детям». То есть, в прочойсерском воображении, отправить блаженненьких, путающихся под ногами гуманистов, на более серьезный фронт работ. Причем работ, состоящих из одной текучки, – при всем уважении к благотворительности, она занимается только устранением последствий. Едва где-то светит запрет абортов, как начинается истерика. Разглагольствовать, получается, плохо; чего-то добиваться – тоже плохо. Так, самаритянствуйте и не рыпайтесь, «не навязывайте свою мораль другим».

Мораль – это и есть то, что ты готов навязывать другим. Причем навязывать там, где сила, в любом ее виде, не на твоей стороне; там, где от тебя потребуется полная внутренняя мобилизация. Тем и отличается мораль от щепетильности и от снобизма.

С «душой» возникает интересное недоразумение. Здесь пролайферы-христиане буквально брезгуют простой и научной правотой, предпочитая сомнительную метафизику. Жизнь человека начинается с зачатия потому, что ей, тупо по Оккаму, не с чего больше начинаться. Как раз-таки прочойс держится на вере в душу. Называется это по-другому, но суть та же: они убеждены, что пока в человека неким образом не вселяется высшая нервная деятельность, это еще не человек. Или же они находят какие-то ритуальные точки отсчета жизни – либо рождение, либо жизнеспособность плода. Это их больше впечатляет, чем микроскопические катаклизмы оплодотворения и приживления, и потому кажется вернее. Их воображение не приемлет того, что клетка, две, четыре – это уже человек, и они протестуют, как тот житель джунглей, который впервые увидел открытую местность, и когда ему сказали, что во-он те букашки вдали – это буйволы, он обиделся, что его считают за дурака.

Дальше прочойсеры четко делятся на «совсем идиотов» и «мыслящих». Совсем идиоты рассказывают прибаутку про то, что минет – это каннибализм, и становятся страшно довольны собой. Смешно то, что прибаутка эта не просто тупа, а мракобесна. Простонародный здравый смысл пытается учить ученого. По аналогии: «говорите, при расщеплении атома выделяется вредное излучение? а вот ионизация – это же тоже расчипление антома, от него елихтрон отлятает, а то и два! как мы все живы до сих пор, а? хааа-ха-ха! запретить грозы! о-ха-ха-ха!».

Мыслящие говорят: «ну жизнь, ну и что? бактерии тоже живые, как вас может это занимать, когда перенаселенность, когда женщины в бедственной ситуации...» и т.п. Если бы они были в этом последовательны, не соскальзывали то и дело назад в «эмбрион – не человек», вести диалог было бы проще, а отстаивать в нем пролайферскую позицию – сложнее. Потому что здесь кончаются разговоры на тему «о чем мы говорим?», и уже нужно бесповоротно принять сторону одних ценностей против других.

Начать можно на том же месте. Бороться за признание эмбрионов людьми нужно уже потому, что это верно, а обратное ложно. Какие неудобства у кого из-за этого возникнут, меня не очень интересует. А неудобства возникнут – на этом этапе – только те, что некоторые вещи потеряют приличный вид. Аборт – это убийство, и можно рассуждать здесь об особых обстоятельствах, но нельзя это полностью отрицать только потому, что кто-то сильно обидится, обнаружив, что его считают убийцей. А вы как думали? С вами еще и политес нужен, оказывается?

Я, частный человек, не представляющий никакую нравственную корпорацию, просто не испытываю участия к тем, кто решает свои проблемы абортами. Я отказываюсь входить в их положение, я отказываюсь видеть их людьми, которые «не виноваты» и «не сделали ничего плохого». Виноваты и сделали. Их больше, чем меня, их больше, чем даже нас, и они вольны отвечать как угодно, но вот только совсем позорно с их стороны делать вид гонимых и ущемляемых в правах. Я не считаю, что существует обязанность превозмогать себя и идти на подвиги. Я считаю, что нужно не доводить до ситуаций, когда это требуется. Поэтому если тебя совсем ломает ответить за последствия несработавшей контрацепции, завяжи с сексом, пока не перестанет ломать. Или сделай аборт, но, черт возьми, понимай, кто ты после этого есть. У меня есть сугубо личное правило никак не думать о чем-либо, что человек в жизни сделал до моего знакомства с ним. Но если я узнаю, что кто-то сделал аборт уже «в реальном времени», я не буду с ним дальше общаться. Моя мать в тяжелейшей ситуации смогла поступить как нормальный человек. В том, что отношения с матерью у меня сложились катастрофически, я прямо виню всех тех, кто делал ей еще хуже, зудя, что нашлась-де дура с идеалами. И чрезмерная опека, и постоянные срывы на меня – оттуда. Крайним во всем этом оказался я, ничего никому не сделавший. Поэтому я за то, чтобы и закон, и общественное мнение были на стороне таких, как мама. Асимметрично. Никакого «уважения к личному выбору» – оно только подставляет принуждаемых к аборту. А те, кто гордо отстаивает «право» «распоряжаться» «своим» телом, пусть знают: если закон и общество когда-нибудь посягнут на вашу свободу отрезать себе палец и засунуть его в задницу, тогда весь мой запал, все мое красноречие будут на вашей стороне, и мы победим.

Большинство пролайферской агитации сводится к двум вещам, и это именно те две вещи, которых там быть не должно. Чей эффект – от минимального до обратного. Кровь и сопли.

То есть мертвые зародыши и «маманеубивайменя».

То и другое само по себе – слишком примитивно и быстродейственно. От этого легко отключиться.

То и другое вместе – создает образ абсолютного бессилия. Воплей о пощаде, когда нет никакого оружия, кроме децибелов. Скорее уверяет противящихся во вседозволенности, а сочувствующих – в том, что это безнадежная борьба.

Агитация против абортов, в любых ее проявлениях, должна вызывать страх. Сильный, глубокий страх, который с одной стороны интригует воображение, с другой – отбивает желание связываться с этим в реальности. Средства тут чуть сложнее, но все равно просты. Мистицизм и ненависть.

Вместо трупов – эстетика смерти. Чистая, темная, всегда неожиданная. Простой и доходчивый символ для пролайфа – летучая мышь. Тот же зародыш, но черный и с крыльями, эмбриодемон. «Здесь всё». Вплоть до присвоения прочойсерских наездов в духе, что-де зародыш – нежеланный кровопийца: «вызывали?..» Изобрести можно еще многое. Вернее, использовать то, что уже изобретено и использовано в хороших фильмах ужасов.

Вместо сантиментов, вместо даже ярости – ненависть, спокойная и сосредоточенная. Ненависть от гнева отличается абстрактной целью. Гнев – это призывание на чью-то голову грома и топора, это в крайнем случае самомотивация, означающая, что прямая готовность к действию пока не пришла. А вот ненависть – это уже рабочее настроение. Правильно выраженная, она ничего хорошего не сообщает.

Чисто технически, ex modo operandi, прочойс – конструктивная сила, а пролайф – деструктивная. Прочойс добавляет нечто в мир, стремится усложнить и обогатить мир еще одной мерзостью. Пролайф стремиться сделать мир на одну мерзость беднее, сжить чуму со свету и поставить столб в ее память, не более. Этим и следует руководствоваться.

Из серии «драка в толпе началась из-за спора, кто больше всех согласен с оратором».

Но одну вещь я ненавижу по-настоящему. Называется она доброта за чужой счёт.

А именно. Есть люди, обычно довольно поганые, которые обожают демонстрировать цветы души, но не за счёт собственных "добрых дел, трудов и лишений", а за счёт окружающих. [...]

Вообще, требовать от других, чтобы они были хорошими, вкусно и выгодно. Это избавляет от необходимости быть хорошим самому. Причём беспроигрышно. [...]

Примерно тот же механизм работает, когда, например, человек пропагандирует какие-нибудь прекраснодушные воззрения, занимая позицию абсолютной моральной правоты. Априорной, так сказать, моральной правоты. Когда все видят, что человек неправ фактически, логически, исторически, да хоть геологически – но вот с точки зрения добродетели возразить ему как бы и нечего. Потому что он защищает то, что сейчас считается хорошим. Ну, может, поболее прочих защищает. "И не возразишь" без риска оказаться плохишом.

http://krylov.livejournal.com/1650402.html

Все подписались под каждым словом? Теперь айда рубиться по поводу конкретных примеров. Ну, здесь ограничимся своей темой.

Как сторонник запрета абортов, я устал отплевываться от обвинений в доброте и гуманизме. Это просто кровавый навет какой-то. Со всех сторон.

Пролайф – это не какая-то особенная роскошь прекраснодушия. Для меня это – минимум, без которого у человека, в моих глазах, даже не то чтобы «нет морали», а лучше б не было. Мало что у меня вызывает больше недоуменного отвращения, чем прочойсер, при случае болеющий душой за каких-нибудь бельков тюленей, а таких полно. При этом я могу понять чей-нибудь взгляд на пролайф как на мрачный нравственный педантизм, оторванный от «всего человеческого» и потому опасный и т.п. Но вот только не надо смешивать. Борьба против абортов – это не веганство, не желтки тюленей, не очередная сброшенная на мир атомная бомба слепой доброты. Это вполне логическая правота, «противоречащая практике» и вдруг переставшая считать это своей проблемой.

Поэтому «доказывать хорошими делами» здесь нечего.

Зато у меня на предмет доброты за чужой счет есть свое любимое наблюдение. Это когда интеллигентные молодые комки клеток мужского пола начинают защищать права женщин. То есть, по доброй феминистической традиции (она же «антифеминистическая» в исполнении какой-нибудь piggy_toy), защищать именно то право, которого у женщины нет. С классической для этих случаев паралогикой – «заставлять женщину рожать есть насилие», «эмбрион есть паразит в теле женщины» и т.д. – но как-то если в одном случае понимаешь, что от гендерной солидарности, мягко говоря, не умнеют, что она у всех гендеров располагает к мышлению по принципу «громко – значит, красиво», то эти-то? им-то чего?.. Галантностью щегольнуть, на белом конике погарцевать?

Нет, я понимаю: у них борьба с Мракобёсием. От нее тоже, мягко говоря, не умнеют. Особенно ярко видно было на примере персонажа, который анонимничал тут некоторое время, создал мою виртуальную вуду-куклу, однажды дал у себя Страшно Издевательскую Ссылку на мой пост и тем самым нечаянно вывел его в топ, однажды отправил письмо с невнятными угрозами френду-единомышленнику (явно не зная, что тот работает в правоохранительных органах), а однажды, отправляя очередной анонимный коммент, забыл разлогиниться из-под аккаунта своей жены, и с тех пор больше не появлялся.

Кстати, я ведь так и не извинился перед volimir, что по неудачному стечению обстоятельств некоторое время его принимал за очередное изобретение этого паладина прогресса с улицы Бассейной. Это, пожалуй, единственный реальный вред, который он причинил. Извините, пожалуйста.

Что еще я хотел сказать? На самом деле всякая доброта всегда немного за чей-то счет. Спасешь редкого уссурийского тигра – он геолога задерет. Просто доброта, «по модулю», ничего не значит. Важно, куда направлена.

Я не люблю другое. Я не люблю патологически умеренных. Которые так корректируют свою картину мира, чтобы случайно, а-а-а, кому-то не навязать свою мораль, чтобы их, многогрешных, не сочли Лицемерами. Такие, как правило, берутся агрессивно доказывать, что и ты, и ты не имеешь права никого судить. Я уже говорил: лицемерие – это добродетель. Продолжать проповедовать то, что честно считаешь истиной, даже если самому жить по ней не получается, требует смелости и заслуживает гораздо больше уважения, чем обратная позиция «я бы сам никогда, но осуждать никого не вправе».

Будьте фарисеями. Навязывайте другим свою мораль. Убедившись только, что она – результат самых честных рассуждений, на какие вы способны. А уж соответствуете ли вы ей сами – дело десятое. Только так мы к чему-то придем.

Займемся немного кундеровщиной.

Вот есть две противоположности: «смешное, бессильное, жалкое, замороченное» и «возвышенное, свободное, умудренное, уверенное в себе». Как между ними распределить целомудрие и сексуальную раскрепощенность? Что чему соответствует?

Спонтанно, в отсутствие контекста, целомудрие отнесешь к возвышенному, свободному, умудренному, уверенному к себе. «Люди как боги». А сексуальную раскрепощенность – к смешному, бессильному, жалкому и замороченному. «Люди как звери».

Однако идея целомудрия портится, заражаясь страхом перед «всем этим» – страхом вместо высокомерия. И становится чем-то обездоленно-извращенным, злобным, с трясущимися кривыми руками в кандалах. А сексуальная свобода параллельно с этим пристраивается к свободе духа, к красоте, к успеху. Таков, в общем и целом, наш культурный контекст. За ним – столетия веры в бесов и карающего боженьку, затем дух и нарисованная плоть Возрождения, ну и наконец – XX век, пора вавилонского смешения мыслей, музык, красок, полов, вавилонских смешений.

Из-за этого бывает невозможно растолковать простейшие вещи.

Например, то, что целомудрие – совершенно рациональная «защита от дурака», учитывая, откуда берутся дети. Возможно, сама идея у древнейших людей возникла, полуосознанно, в связи с бесконтрольной рождаемостью, а вся фрейдятина, как и вся духовность, подгребла уже позже. Сейчас висит какое-то странное табу на саму мысль, что люди могут обойтись без секса – например, если настолько не хотят детей, что даже малый риск подведшей контрацепции для них неприемлем. Аргументация, что без секса крыши едут, организмы портятся и т.п., в самой сути своей суеверна и компульсивна – на фоне всех тех вещей, недостаток которых гораздо заметнее вредит душевному и физическому здоровью, но принимается либо как данность, либо как скучно-ничья проблема. Впрочем, большинство людей это прекрасно сознает и аргументирует по-другому. «Да как вы можете заставлять». «Нарушение прав и свобод».

Тут-то и начинается самое интересное. Видите ли, намедни очередной заливистый говноманифест на тему «как вы смеете, юноша, судить об абортах, не повидав свинцовых мерзостей жизни и не усыновив сорок тыщ детей-отказников» меня вдруг заставил осознать. Одну мысль, долго жужжавшую туда-сюда, я наконец схватил.

Современному обывателю очень дорога идея, что его сексуальность – что-то такое горделивое, свободное и глубокое, но притом необходимое, «без чего нельзя». Меж тем на практике это не вытанцовывается. То, что в идеале должно было быть подернуто греховно-гламурным флёром, чем дальше, тем больше выдает в себе сущность простую и неромантичную. Человек все ясней понимает, что вот эти дрыгающиеся письки, колыхающиеся сиськи, пивные пуза, целлюлит на жопе, даст-не-даст, встанет-не-встанет, необходимость терпеть рядом кого-то в остальном довольно несносного – это, собственно, все, что есть, и другого не будет. Вся свобода, вся гордость. Человек сопротивляется. Человек ищет все же что-то, что всему этому дало бы смысл и блеск. И находит. Где бы вы думали.

В детях. Только не в том, что от секса дети рождаются. А в том, что они от него умирают.

Я предвижу возражения, не беспокойтесь, «все просчитано». Даже те, кто искренне не считают зародыш человеком, осознают, что аборт – некий акт вершительства судеб, решение о небытии кого-то, кто ceteris paribus был бы. Воображение любого человека достаточно тонко, чтобы это живо воспринять. Так сексуальность поволакивается совершенно иным флёром – если не смерти, то по меньшей мере рока. Персонифицированного. В человеках. Вот этих, что пузиками хлопают и жопами егозят. Сама некоторая жалкость всего этого становится чем-то вроде литоты, подчеркивающей величие статуса.

При этом сам человек, разумеется, делать аборты не стремится. Это хлопотно, и вообще – это ответственность, это решение, это некоторый дискомфорт, а как он к таким вещам относится, ясно по реакции на известие о беременности. Человеку хочется еще и «быть хорошим» – но не потому, что так положено, а потому, что он так решил. Поэтому в назойливой банальности – «никто на самом деле не хочет абортов, даже те, кто их защищает, но ведь нельзя запрещать» и т.д. – не просто вечное прочойсерское стремление любую мелкую и самоочевидную хуетень приписать себе в заслугу. Они еще и приврали.

Они хотят, чтобы кто-то делал аборты. Кто-то. Не они, не их знакомые, никто из тех, до кого им есть дело. Но чтоб кто-то делал. Чтоб было с кем контрастировать. И показывать: вот, гляньте, что в моей власти. Причем во власти имманентной, а не присвоенной. «Ничего не можно поделать».

Отсюда тупое упорство, с которым некоторые обставляют дело так, будто дети время от времени сами в животах появляются, и запретить аборты – все равно как заткнуть выхлопную трубу. Они не дураки и не то чтобы издеваются, но их явственно прет от их высокоморальных предъяв: как смеешь, мол, детей брошенных не усыновляя, женщинам не сочувствуя, как – ты – смеешь!!! Потому что за этим в самой-самой глубине – сиськи, письки, жопки и прочая гордость свободных и прогрессивных людей, несколько подостывшая и опостылевшая, но ценная хотя бы тем, что за нее можно так вволю поорать. И еще там полуосознанный страх, что ты все это тоже видишь и, паче чаяния, можешь назвать – поэтому тебе нужно быстро предъявить нелогичное, но правдоподобное обвинение, задержать за нелицензированное говорение правды, чтоб сработал у тебя рефлекс вины, чтоб ты принялся оправдываться, чтоб не лез куда не...

Так что если вам, как пролайферу, кто-то начнет петь совсем пафосную и серьезную анафему – помните, кто поет и из какого места.

Перед вами слизняк. Осторожно, не раздавите.