freedomcry

слава труду
яду и зуду
пчелы летят!
пчелы летят!

спали в меду
злые спробуду
скорость и яд!
скорость и яд!

душно струясь
смрады цветные
сводят на ноль
проблески воль

мы – острия
мы – индустрия
польза и боль!
польза и боль!

самец воды проснулся и ушел
весна, весна! грязна и всем полезна
водопровод раскопан у подъезда
оранжевым гремучим малышом

из грязных полуснов и подземелий
к блистательно-лазурной высоте
расти опять! коснись ее везде –
и ляг под встречный ход ее метелей

а на мысленном севере
досияло, похоже
все что с неба посеяли
и в широты пониже
где при всем невеселии
худо-бедно погоже

время сваливать судари
без орфейских оглядок
от сугробов и сумерек
в подфонарную слякоть
где как насморк безумие
но тем более сладок

чай в натопленной комнате
мандаринная долька

и «обратно» на компасе
размагнитить недолго

кому ты нужен тут зачем ты нужен
способнейший спокойнейший страннейший
как отраженье памятника в луже
соседствуя с булыжниками в ней же
ничтожная дрожащая подделка
дрянной воды под твердую породу
и всё. и не докажешь. всюду мелко:
поди найди где плюхнуть камни в воду
и погрузить тебя туда же следом
чтоб поняли чтоб пляжи затопило

да толку липнуть банным архимедом
к эпохе в бродском видящей светило

А сегодня вместо котегов, слонегов и милых фривольностей будет поэма. Антично-фантастическая. Первую половину, если кто помнит, я выкладывал два года назад. С тех пор она лежала, лежала и вдруг дописалась. Кто осилит 174 строки местами рифмованного гекзаметра, тот молодец. А посвящается все это ryba_barrakuda.


( Read more... )

анатом – новоявленный адам
всё что болит теперь имеет имя
все кости мышцы требуха и срам
на нас сидят как латы из латыни

кто сеял в землю кости и пшено
не поспевая к бронзовому веку
был вечно занят – вот и не дано
дважды назвать одну и ту же реку

гидронимы
типун на языке
породы дальновидной но недавней
что лишь на треть не родственна реке
доиндоевропейской как звезда в ней

А мы рвали когда-то ромашки в клочья.
Именами бредили наши парты.
И продрогших, темно-зеленой ночью
нас пугали ветвистые тропы в парке.

А от страха становишься беззастенчив.
Всё не так, мы мечтались себе другими –
оказалось, томительней нет страстей, чем
целоваться сквозь дикую аллергию.

На разврат, как на подвиги, шли бок о бок;
в остальном нас клинило прежним клином –
и казалось, мы предали тех, кто робок,
чьи проблемы решать у ручьев калинам.

И никак не мешало любви до гроба –
здравствуй, кроличья верность, невинность лисья –
вычислять и грезить, кого еще бы.
Ты бы тоже ревела, проговорись я.

И забавно теперь, когда все другое,
вспоминать, как еще-нелегально-спьяну
мне приснились Милошевич и Ругова –
и я знал, что ругаться с тобой не стану.

Цикады – механический народ:
подзарядились темнотой, запели.
Случается, патрульный вертолет
наложит свой рокочущий пропеллер
на их дисциплинированный треск
без выделенных мест и остановок,
и кажется – идешь сквозь мелкий текст,
а над тобой огромный заголовок.

Нам некогда, природе лень,
и мир нескладен, но здоров.
Во тьму отбрасывая тень,
стоит, уже без проводов,
столб телеграфный на лугу –
разнадобившийся костыль;
и волки воют на луну,
где только кратеры и пыль.

Я странный: в моей голове про живых, трехмерных,
то есть не выдуманных и не в книжке читанных,
есть заповедь, где-то прямо на стыках нервов –
не писать о них стихотворно и
не дрочить на них.

И мне некуда деть ни тебя, ни себя. Как смотришь
сквозь надписи пальцем на стылом окне автобуса,
так мой город плывет сквозь понятие «ты», дремотно ш-
шелестя, причиняя мелкие неудобства.

Некий квадрат был пуст, а теперь прочёркнут –
объявить его, что ли, сердцем? сползти в художества?
Я боюсь, я не верю, что все расплывется к черту,
и жизнь продолжится.

превращение ртути в вино не сулит
ни креста, ни ослиных ушей.
я ничьих по-колено-морей не улисс.
и не родственник бедный ничей.

эти строчки, в которых есть смысл и мотив, –
одноразовое волшебство,
и за рифмой последней – мгновенный обрыв,
белый мрак, вообще ничего.

я прикаян. уклюж. между мной и стихом
напряженно отсутствует нить.
так, зачем-то отправил бесформенный ком
на орбиту морзянкой бубнить.

Прошлось колесо самосвала
слепому по посоху.
Идет он и шарит устало
ладонью по воздуху —

немыслимо чуток и ловок,
чуть меньше сутулится…
И катится палки обломок
куда-то по улице.

По губернии Ростовской
шел Архипка-сумасброд
и занудливой рассказкой
донимал смурной народ.

«На луне лежит полтинник,
разве место там ему?
Гляньте, вон уже за Доном
все косое и в дыму!

А всего-то ведь разладу,
что полтинник на луне!..»
Бабы верить бы и рады,
да бородка вся в слюне.

а в жизни бывает: выйдешь
на улицу, пахнет дегтем
и мокрой пылью, свернешь
налево, потом направо,
звенит ледяная мелочь
в кармане, хлопнули ставни,
хохот детей в футбольной
слякоти, но внезнапно
дернешься и проснешься,
надо же, в самолете